Шестое мая. Переговорная на третьем этаже "Высоцкого"
Народу собралось человек пятнадцать: кто на стульях, кто у стен. Ольга Петровна с блокнотом, Алина с телефоном, Джон в наушниках — звук выключен. Артём и Стас в углу переглядывались, но молчали. Были ещё незнакомые лица — из новых отделов, из бухгалтерии.
Сеня с Катей сели ближе к выходу.
Сергей Владимирович вошёл ровно в десять. Сел во главе стола, положил перед собой лист. Оглядел всех быстро, цепко.
— Коротко. Есть просьба от районной администрации.
В переговорной стало тише.
— Девятое мая. Нужно помочь поздравить ветеранов и стариков по спискам. Пройти по квартирам, вручить наборы. Продукты, предметы первой необходимости. Адреса в центре, рядом с офисом. Всего человек десять-двенадцать, разделим по парам.
Он постучал пальцем по бумаге и замолчал.
Ольга Петровна смотрела в блокнот, но ничего не писала. Алина замерла с телефоном в руке, потом медленно положила его экраном вниз. Артём отвернулся к окну. Стас потёр переносицу.
Катя посмотрела на Сеню. Он сидел спокойно, руки на коленях, внимательно смотрел на директора. Сергей Владимирович выждал паузу, обводя взглядом присутствующих.
— Кто готов? — наконец спросил он.
— Я пойду.
Голос был тихий. Но прозвучал сразу. Все повернулись.
Сеня сидел у двери, спокойный, чуть собраннее обычного. Сергей Владимирович посмотрел на него немного дольше, чем требовалось.
— Семён?
— Да. Я пойду.
Джон снял наушники, повесил на шею.
— Я тоже, — сказал коротко.
Сергей Владимирович приподнял бровь, но кивнул.
— Ещё?
Алина подняла руку не сразу. Сначала посмотрела на телефон, потом на Катю и негромко сказала:
— Я могу.
Катя встретила её взгляд и отвела глаза.
Сергей Владимирович обвёл оставшихся.
— Трое. Булочкин, Джон, Алина.
Он уже хотел подвинуть бумаги.
Катя сидела, сцепив пальцы на коленях. Посмотрела на Сеню. Потом на лист в руках Сергея Владимировича.
— Мы пойдём, — сказала она.
Сергей Владимирович поднял голову.
— Мы? Уточни.
— Я с Сеней.
Сеня повернул голову. Посмотрел на неё — тепло, без удивления. Она слегка кивнула, подтверждая своё решение.
В переговорной стало совсем тихо.
Сергей Владимирович перевёл взгляд с неё на Сеню, потом снова на лист.
— Значит, четверо. Булочкин, Катя, Джон, Алина. Идёте парами. Списки получите сейчас, наборы заберёте у Марины 9-го после 12:00. Вопросы?
Вопросов не было.
Когда все начали расходиться, Ольга Петровна тронула Сеню за рукав.
— Сенечка, ты молодец. Мы в прошлом году тоже хотели… да как-то не собрались.
Она не договорила, махнула рукой и вышла.
Сеня остался сидеть. Катя подвинулась ближе.
— Ну что, — сказала она. — Пойдём адреса смотреть?
— Пойдём.
Он встал, взял список, который оставил Сергей Владимирович, и спокойно сложил бумагу вдвое, потом ещё раз. У двери уже шумели, кто-то обсуждал дела, кто-то искал телефон, кто-то торопился на следующий звонок.
Катя взяла его под руку, когда они выходили из переговорной. Он слегка прижал локоть — и они пошли к дверям.
Утро 9 мая
Катя проснулась от необычной тишины.
Обычно по утрам за окном уже шумели машины, хлопали двери подъезда, где-то внизу разгружали продукты у магазина. А сегодня было тихо. Она приподнялась на локте, посмотрела в окно: синее небо, чистое, без облаков, солнце било в щель между шторами, и в полосе света плясали пылинки.
Из кухни доносился необычный запах. Катя накинула халат и вышла.
Сеня стоял у плиты, помешивал что-то в маленькой кастрюльке.
— Ты чего так рано? — спросила она.
— Кашу варю, — ответил он, не оборачиваясь. — Гречневую. С молоком.
— Кашу? — удивилась Катя.
— Традиция у нас. Бабушка всегда варила на Девятое мая. Говорила, дед любил.
Катя замерла на секунду. Потом подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к плечу. Так и стояла, пока он не выключил плиту и не разложил кашу по тарелкам.
Ели молча. Сеня ел медленно, почти не поднимая глаз от тарелки.
— Мы успеем к началу? — спросила Катя.
— Успеем, — сказал он. — Только потом сразу по адресам.
Она кивнула. За окном всё больше разгорался рассвет.
***
Они вышли из дома без четверти девять. Воздух — холодноватый, майский, но с каждой минутой становился теплее.
Город был неузнаваем. Флаги висели на офисных входах, на витринах, на остановках. На стеклянных дверях кафе — наклейки «С Днём Победы». Георгиевские ленточки — на груди, на сумках, на детских колясках. Из открытых дверей кафе звучали знакомые песни. Катя поймала себя на том, что слышит эти мелодии только раз в году и каждый раз с новым чувством.
Они шли быстро, Катя оглядывалась по сторонам, ловила лицом солнце. Мимо шли люди с бумажными стаканчиками кофе, кто-то снимал на телефон флаг над витриной, курьер на электросамокате объехал толпу и скрылся за углом.
— Смотри, какая прелесть — дёрнула она Сеню за рукав.
Мимо прошла девочка лет пяти в военной пилотке, с красным флажком в руке. За ней — мама с коляской, на коляске ленточка. Девочка серьёзно печатала шаг по асфальту, глядя прямо перед собой.
Сеня посмотрел на девочку, потом на мать с коляской. Он улыбнулся, но меж бровей легла еле заметная складка.
Катя глянула на него мельком, но тут же отвлеклась — навстречу шёл пожилой мужчина с портретом молодого солдата. Катя замедлила шаг, провожая его взглядом.
Чем ближе к центру, тем плотнее становилось. Люди шли нарядные, лица светлые, у многих в руках портреты — большие, заламинированные, на палках. Дети сидели у родителей на плечах, вытягивая шеи. Где-то впереди уже играла музыка — духовой оркестр, далёкий, но отчётливый.
Катя взяла Сеню за руку. Он сжал её пальцы, ничего не сказал. Она крепче сжала в ответ — и не отпускала.
Площадь 1905 года. Парад. Бессмертный полк
К площади они подошли за десять минут до начала.
Мест у ограждений уже не было — люди стояли плотно, в несколько рядов. Кто-то принёс раскладные стулья, кто-то сидел на бордюрах, дети — на плечах у родителей. В воздухе пахло весной, цветами и тем особым праздничным запахом, который Катя помнила с детства именно по этому дню, но не могла объяснить.
Она привстала на цыпочки, вытянула шею — ничего не видно, только спины и флаги.
— Давай сюда, — Сеня показал на тумбу у фонарного столба. — Встанешь. Я подержу.
Она вскарабкалась на тумбу, ухватилась за его плечо. Теперь было видно.
На площади стояли ровные ряды военных, техника, флаги. Над всем этим — холодноватое утреннее небо и та особенная тишина, которая бывает только перед командами.
— Сейчас начнётся, — сказал кто-то рядом.
Сначала стал слышен шаг, потом барабаны, а следом оркестр грянул «Священную войну».
У Кати защипало в носу.
Мимо шли расчёты — сапоги в такт, молодые лица, пожилые военные с орденами на кителях. Кадеты. Юнармейцы. Барабанщики. Рядом с ограждением мальчик лет семи в пилотке набекрень вытянул шею, чтобы разглядеть технику. Пожилая женщина слева стояла со слезами на лице.
Катя глянула вниз на Сеню.
Он смотрел на площадь, но взгляд у него всё время уходил дальше — за флаги, за ограждения, туда, где начинались тихие улицы за центром.
— Ты чего? — спросила она, перекрикивая оркестр.
Он поднял глаза.
— Смотрю, — сказал.
И улыбнулся — той своей улыбкой, которая всегда её обезоруживала. Но в глазах было что-то другое. Катя не могла понять — что.
Она хотела спросить ещё, но барабаны грянули сильнее, мимо прошёл очередной расчёт, кто-то рядом закричал«Ура!», и Катя снова повернулась к площади.
***
Парад кончился. Люди с портретами потянулись к проспекту. Кто-то шёл организованной колонной, кто-то просто присоединялся по дороге.
Катя и Сеня влились в толпу.
Фотографии над головами — молодые лица, чёрно-белые, с ленточками в углах. Кто-то нёс портрет на древке, кто-то прижимал к груди, кто-то вёз в коляске — и у ребёнка в руках была маленькая рамка.
Катя шла, смотрела по сторонам. Ей хотелось снимать, но телефон остался в кармане.
У женщины рядом фотография была в старой деревянной рамке, с настоящим стеклом. Она держала её обеими руками, прижав к груди.
И только тогда Катя заметила, что у Сени в руках тоже фотография — маленькая, старая. Не на палке, не заламинированная, просто в картонном паспарту, потёртом по краям. Молодой мужчина в гимнастёрке, без улыбки.
— Это кто? — спросила она тихо.
— Прадед. Мамин дед. Пропал без вести в сорок втором.
Сеня держал фотографию двумя пальцами за край паспарту, осторожно, как держат старую вещь, которую нельзя заменить.
Катя хотела спросить ещё, но не стала. Он шёл молча, глядя прямо перед собой.
Полк прошёл. Люди начали расходиться кто куда.
— Ну что, — сказала Катя. — Пойдём к машинам? Говорят, можно залезть, посидеть.
Сеня посмотрел на часы.
— Нам пора, — сказал он. — По адресам.
Катя замерла.
— Сейчас? — она оглянулась на проспект. — А Плотинка? Там же концерт, машины… Мы же хотели…
Она осеклась, увидев его лицо. Он не осуждал. Не объяснял. Просто ждал.
Мимо прошла девушка с подружками, громко смеясь, в руках у них были флажки. Катя смотрела им вслед, пока они не скрылись. Потом ещё раз с сожалением посмотрела туда, где уже начинался концерт.
— Ладно, — сказала она после паузы. — Пошли.
Они свернули с проспекта в боковую улицу. Машины здесь стояли плотно вдоль тротуара, но людей стало меньше, музыка ушла за фасады, и праздник будто остался в нескольких кварталах позади.
Катя обернулась на ходу.
Проспект Ленина гудел, сиял, жил. А они уходили.
9 мая. День памяти
Они зашли в «Высоцкий» через полчаса после того, как сошли с проспекта.
В холле было пусто: только охрана у стойки и Марина из отдела кадров, которая разбирала списки. Рядом на столе лежали одинаковые бумажные пакеты с наклейками «9 мая», перевязанные бечёвкой.
— А, пришли, — подняла голову Марина. — Сейчас, сейчас…
Алина уже была тут. Сидела на подоконнике, болтала ногами. Увидев Катю, соскочила:
— Ну как вы? Видели парад? Мы на площадь еле пробились, такая толпа!
— Да, здорово, — сказала Катя. В голосе ещё оставался утренний свет, но взгляд на секунду скользнул к выходу — туда, где за стеклянными дверями всё ещё шумел праздник.
— А мы кашу ели! Настоящую, полевую, — Алина говорила быстро. — Джон сказал, что это как паста, только по-русски.
Джон в углу поднял глаза от списка:
— Я такого не говорил.
— Почти говорил.
Катя улыбнулась.
— А Сеня где? — спросила Алина.
Катя оглянулась.
Сеня стоял у стола Марины, листал список и что-то отмечал карандашом. Рядом на полу уже лежали три пакета. Марина показывала ему адреса, говорила негромко.
— Ясно, — сказал Сеня. — Это на Первомайскую?
— Да. И ещё один на Луначарского.
— Понял.
— Давайте вместе? — предложила Алина. — У нас тут рядом два адреса.
— Встретимся, — сказал Сеня. — У нас свой маршрут.
Он поднял пакеты и кивнул Кате.
— Пойдём.
На улице снова были музыка, голоса, солнце на стеклянных фасадах. Катя обернулась на звук, потом посмотрела на Сеню. Он уже шёл к углу, туда, где шум проспекта становился тише.
— Успеем на салют? — спросила она, догоняя.
— Успеем, — ответил он.
Они свернули за угол, в сторону тихих улиц за «Высоцким».
Первый адрес оказался в старой пятиэтажке во дворе между более новыми домами. У подъезда стояла молодая мама с коляской, говорила по телефону и улыбалась кому-то в трубку. Увидев пакеты в руках Сени и Кати, она на секунду замолчала, пропустила их к двери и снова отвернулась к коляске.
— Второй этаж, — сказал Сеня, сверяясь с листком.
В подъезде пахло старой краской, пылью и влажным камнем. На стене висела свежая бумага с объявлением от управляющей компании, под ней — старая деревянная доска для объявлений с пожелтевшими кнопками. На подоконнике между этажами стояли пластиковые контейнеры с рассадой; тонкие зелёные ростки тянулись к мутному стеклу.
Сеня позвонил. За дверью долго ничего не было слышно, потом послышалось шарканье, щёлкнул замок, и дверь сначала приоткрылась на цепочку. Из щели посмотрел светлый настороженный глаз.
— Здравствуйте, — сказал Сеня спокойно. — Мы от администрации. Вам передать набор к Девятому мая.
Цепочка звякнула. На пороге появилась маленькая сухая женщина в тёмной кофте, застёгнутой до самого горла. Волосы у неё были аккуратно убраны назад, на ногах — мягкие тапки, почти бесшумные.
— Проходите, раз пришли, — сказала она. — Только у меня не прибрано.
Квартира была очень старая. Пыль лежала тонко — на раме зеркала, на верхней полке, на тёмной вешалке с потёртыми крючками. Узкий коридор, коврик у двери, вымытый до почти полного исчезновения рисунка. Катя остановилась у порога, крепче сжала ремешок сумки и не сразу поняла, куда поставить ноги, чтобы ничего не задеть.
Сеня уже разувался, спокойно, без всякой демонстрации. Катя помедлила, потом тоже наклонилась к сапогам, стараясь не коснуться рукой стены.
— Да вы не разувайтесь, — сказала женщина. — Спина болит, пол не могу мыть.
— Ничего, — ответил Сеня. — Так удобнее.
Он поднял тяжёлый пакет и прошёл на кухню. Женщина посмотрела ему вслед внимательнее, будто что-то в этом простом движении оказалось для неё неожиданным.
Кухня была маленькая: стол у окна под клеёнкой с выцветшими лимонами, старые шкафчики с потемневшими ручками, холодильник Бирюса с магнитами, телефонами коммунальных служб и одним маленьким календариком. На стене висели часы, которые тикали слишком громко. Катя села только после того, как хозяйка кивнула на табурет, и то — на самый край.
— Старенькое всё уже, — сказала женщина, заметив её взгляд. — Мы с мужем ещё в семьдесят втором сюда въехали. Тогда хорошая квартира была.
— У вас уютно, — быстро сказала Катя и тут же смутилась.
Женщина чуть улыбнулась. Не обиделась и не поверила, просто приняла эту вежливость, как принимают положенную по случаю открытку.
Сеня тем временем убрал часть продуктов в холодильник, часть поставил на стол. Делал он это без суеты, будто понимал, что здесь важнее не торопиться.
— Вы прямо с администрации? — спросила женщина.
— Нет. Нас просили помочь.
— Это хорошо.
С улицы донёсся далёкий гул, потом обрывок песни. Хозяйка прислушалась и повернула голову к окну.
— Парад, наверное, ещё идёт.
— Уже закончился, — сказал Сеня.
— А… — она кивнула. — Раньше мы всегда ходили. Пока ноги служили.
Она сказала это без жалобы. Потом, опираясь рукой о стол, поднялась.
— Чай поставлю.
— Не надо, — слишком быстро сказала Катя.
Женщина замерла у плиты. Сеня поднял глаза.
— Мы ненадолго, — добавила Катя тише.
— Да я понимаю, — сказала женщина. — У вас таких ещё много сегодня.
Она всё равно поставила чайник. Катя опустила взгляд на свои руки и только теперь заметила, что всё ещё держит сумку на коленях, будто собирается встать в любую секунду.
На подоконнике стояла фотография мужчины в костюме, уже не фронтовая, послевоенная. Лицо серьёзное, рабочее, немного усталое.
— Муж, — сказала женщина. — На Уралмаше работал. В войну подростком был, потом всю жизнь у станка.
Сеня повернулся к фотографии.
— Мой дед тоже на заводе работал, — сказал он.
Женщина снова посмотрела на него и кивнула уже мягче.
Когда они уходили, женщина проводила их до двери. Сеня наклонился, чтобы поставить пакет с крупами ближе к кухне, а не у порога. Она заметила и тихо сказала:
— Спасибо, сынок.
На лестнице Катя наконец вдохнула глубже. Майское солнце ударило в глаза на выходе из подъезда. Катя зажмурилась.
— Ты раньше так ходил? — спросила она, когда они вышли со двора.
— Бывало.
Она ждала продолжения, но Сеня только переложил папку с адресами под другую руку.
***
Во дворе их догнала Алина. Она выходила из соседнего подъезда, сияющая.
— А мы уже вторую поздравили! Такая милая, всё угощала, Джон даже варенье попробовал. Сказал, вкусно.
Джон за её спиной пожал плечами, не отрываясь от телефона.
— А у вас как? — спросила Алина.
Катя посмотрела на закрытую дверь подъезда.
— Нормально.
Алина на секунду замерла, будто ждала большего.
— Ладно, созвонимся. Мы на Плотинку после!
Они с Джоном направились к одному выходу из двора, а Сеня с Катей вышли через противоположный. Прошли мимо маленького продуктового на первом этаже, мимо кофейни с наклейкой «С Днём Победы» на стеклянной двери.
Впереди стоял следующий дом: старый кирпичный, с обновлёнными окнами на нижних этажах и тёмной аркой во двор. На третьем этаже пахло жареным луком и кошачьим кормом. За одной из дверей громко работал телевизор — кто-то смотрел праздничный концерт. Сеня нажал звонок, и на этот раз открыли быстро.
— О! — сказал высокий худой старик в клетчатой рубашке и старых спортивных штанах. — А я уж думал, забыли про меня.
Он улыбался не вежливо, а по-настоящему. Лицо у него было живое, подвижное, глаза — светлые и внимательные.
— Здравствуйте, — сказал Сеня.
— Да знаю я, здравствуйте. Заходите, чего в дверях стоять.
Квартира была почти такой же старой, как первая, но в ней всё двигалось и звучало. На кухне тихо играло радио, на подоконнике стояли банки с зелёным луком, на холодильнике магнитами были приколоты детские рисунки: солнце, танк, кривые цветы и дом с трубой.
— Внуки, — сказал старик, заметив Катин взгляд. — Художники. Один уже танк без гусениц рисует, другой вообще без башни. Модернисты.
Катя улыбнулась. Сеня поставил пакет у стены.
— Ой, сколько всего. Мне одному столько не съесть, — сказал старик.
— Значит, гостей будете угощать, — ответил Сеня.
— Каких гостей… Разве что соседку. Она у меня стратегические запасы чая уничтожает.
Он говорил легко, даже весело. Катя села на табурет уже не так напряжённо, как в первой квартире, хотя всё ещё держала пальцы сцепленными на коленях.
Старик поставил чайник, достал разные кружки: одну с синими цветами, другую с золотой полоской, третью с надписью «Сочи». Потом вдруг обернулся к Кате:
— А ты чего такая серьёзная?
— Я?
— Ну не он же. У этого — лицо человека, который всё понял ещё при рождении.
Катя засмеялась. Сеня только опустил глаза.
— Вы не думайте, я не ветеран, — сказал старик, насыпая заварку. — Мне тогда шесть лет было. Но войну помню хорошо. Такое, знаете, цепляется.
Он сказал это уже без улыбки. Чайник зашумел, радио на подоконнике тихо дребезжало. За окном кто-то крикнул «ура», но старик не обернулся.
— Отец в сорок первом ушёл. И всё. Даже похоронки не было. Мать его всю жизнь ждала.
Он говорил это буднично, по пути между чайником и сахарницей. Достал ложки, поставил блюдца, сдул с края стола невидимую крошку.
— Она ему тарелку ставила. Каждый раз, как есть садились. На автомате уже.
Крышка чайника дрогнула. Катя посмотрела на его руки — большие, старые, с чуть дрожащими пальцами. Старик налил чай, подвинул сахарницу.
— Мать Девятое мая не любила, — сказал он, садясь чуть боком к столу. — Окна с утра мыла. Потом сидела и радио слушала.
Катя машинально посмотрела на окно. Стёкла были вымыты до прозрачности, хотя на раме всё ещё держались старые бумажные полоски, заклеенные на зиму.
— Я не снимаю, — сказал старик. — Дует.
Он поднялся и ушёл в комнату, шаркая тапками. Через минуту вернулся с жестяной коробкой из-под печенья. На крышке был нарисован медведь с бочкой мёда, краска почти стёрлась по углам.
— Это от отца. Три месяца писал. А потом всё.
Он развязал ленту не сразу. Пальцы плохо слушались, и он усмехнулся себе под нос:
— Вот ведь. Раньше гайки крутил, а тут с бантиком воюю.
— Давайте помогу, — сказал Сеня.
— Не-не. Сам.
Лента наконец поддалась. Старик вытащил верхнее письмо, тонкое, сложенное вчетверо. Бумага потемнела от времени.
— Последнее. Октябрь сорок первого.
Он не стал читать вслух. Только держал листок и разглаживал сгиб большим пальцем. Потом вдруг протянул его Кате.
— На.
— Мне?
— Ну не ему же. Он и так всё понимает.
Катя заметила, как у него дрожат пальцы. Она взяла конверт осторожно, за самый край. Бумага истончилась и стала мягкой, почти как ткань.
— Долго храните, — сказала она тихо.
— Всю жизнь.
Катя осторожно развернула письмо. Почерк был мелкий, плотный, местами расплывшийся. Она смогла разобрать несколько слов: «не волнуйтесь», «вернусь», «целую сына». И дату. Больше ничего. Немного подержала письмо в руках и бережно протянула обратно.
Старик аккуратно сложил его обратно.
— Мать всё говорила: если похоронки нет — значит, живой.
На радио заиграла «Катюша». Старик чуть постучал пальцами по столу в такт, почти незаметно.
— Ты дедов своих помнишь? — спросил он Сеню.
— Помню.
— Это хорошо.
Когда они выходили, старик проводил их до двери сам. В коридоре было тесно, Катя долго не могла попасть рукой в рукав пальто, и старик терпеливо ждал, держа коробку с письмами под мышкой.
— Спасибо, что зашли, — сказал он.
Сеня кивнул:
— С праздником вас.
Старик посмотрел на него внимательно.
— И вас тоже, ребята.
На лестнице пахло пылью и весной из приоткрытого окна. Они спустились до второго этажа, и Катя остановилась у подоконника. Снизу тянуло холодом подъезда, сверху ещё слышался голос старика — он, кажется, разговаривал с кем-то по телефону или с радио.
— Он каждый год их достаёт? — спросила она.
Сеня посмотрел вверх, на этаж, где осталась квартира.
— Наверное.
Больше он ничего не сказал.
***
Третий адрес был в соседнем квартале, ближе к улице Малышева. Они шли минут пятнадцать, и город всё время оставался рядом: справа мелькали стеклянные витрины, курьеры на велосипедах объезжали прохожих, у входа в кафе кто-то смеялся, держа в руке бумажный стаканчик. Но стоило свернуть во двор старого дома, как праздничный шум опять становился глуше, будто его закрывали стены.
Подъезд был с тяжёлой металлической дверью и домофоном, внутри — высокие потолки, широкие пролёты, старая плитка на площадках.
Дверь открыла старая, но энергичная полная женщина в ярком домашнем халате с крупными цветами.
— Ой, ко мне? Проходите, проходите, что ж вы стоите.
Квартира была маленькая, тесная и шумная. Телевизор работал на всю комнату, на кухне что-то кипело, на спинке дивана лежал кот. Женщина двигалась быстро, говорила много, освобождала стул от журналов, поправляла салфетку на столе, ставила перед ними печенье и вазочку с вареньем.
— Вы ветеран? — спросила Катя.
— Да какой я ветеран, господь с вами, — махнула рукой женщина. — Мне восемь было, когда война кончилась. Ребёнок войны. Нас теперь всех в одну папку кладут.
Сказала без обиды, даже с усмешкой.
По телевизору за спиной Сени шёл военный концерт. Женщина вдруг обернулась к экрану:
— Ой, моя любимая.
На сцене запели «Тёмную ночь». Женщина замерла на секунду, потом тише сказала:
— Мама под неё всегда плакала.
Она села напротив, вздохнула и положила ладонь на кота, который уже устроился у неё на коленях.
— Мы раньше тоже дома пели, пока муж живой был. Он на аккордеоне играл, заслушаешься. А сейчас только телевизор.
Сеня сидел тихо, чашку в руки не брал. Катя смотрела то на женщину, то на экран, где молодые артисты улыбались под ярким светом.
— Муж мой фронтовик был. Настоящий. Танкист. Горел два раза.
Она сказала это спокойно, будто речь шла о работе на заводе. Потом вдруг улыбнулась.
— Красивый был… ужас просто.
Она поднялась, подошла к серванту и вернулась с фотографией в рамке. Мужчина в гимнастёрке, молодой, красивый.
— Семён Иванович. Познакомьтесь.
Катя сама не заметила, как выпрямилась.
— Он Девятое мая не любил, — сказала женщина, поправляя угол фотографии. — Говорил: «Хорошо, что кончилось. И всё». А вечером всегда молчал.
— А вы? — спросила Катя.
Женщина пожала плечом.
— А я рядом сидела.
Телевизор продолжал греметь. На экране дети махали флажками, ведущий что-то говорил торжественным голосом. На площади в телевизоре ветер шевелил флаги.
Женщина посмотрела на фотографию, потом на экран.
— Медали почти не носил. Я ругалась: «Надень нормально, люди же смотрят». А он: «На что смотреть-то».
В этот момент с экрана объявили минуту молчания. Женщина автоматически повернулась к экрану. Кот перестал двигаться.
Она медленно перекрестилась.
Катя только тогда заметила на стене возле двери китель. Он висел там всё это время — старый, тёмный, с орденскими планками. Как будто человек вышел ненадолго и сейчас вернётся.
Минута кончилась. Женщина взяла фотографию и осторожно поставила её обратно на сервант.
— Я всё снять собираюсь, — сказала она, заметив, что Катя всё ещё смотрит на китель. — Да рука не поднимается.
Когда они уходили, кот мешал обуваться, тёрся о ноги. Женщина проводила их до порога.
— С праздником вас, — сказала она. И после короткой паузы добавила: — Спасибо, что посидели.
На лестнице Катя остановилась у окна между пролётами. Сеня тоже остановился, посмотрел на неё внимательно.
— Я утром думала, — сказала Катя и не договорила. Какое-то время смотрела в окно. Во дворе человек в форме доставщика пристёгивал велосипед к стойке, рядом девочка в пилотке уговаривала маму купить ей мороженое. Сверху тихо играло: «День Победы».
— Не знаю, — сказала она наконец. — Просто не так.
Сеня протянул ей бутылку воды из рюкзака. Она сделала глоток, поднялась и сама взяла пакет.
— Последний? — спросила она.
Сеня посмотрел в листок.
— Последний.
У Кати завибрировал телефон. Алина написала: «Мы закончили! Потом идём к Плотинке, на салют. Приходите!»
Катя прочитала, посмотрела на Сеню.
— Алина зовёт на салют.
Они шли к последнему дому. Катя задержала шаг.
— Я отвечу, что мы ещё не закончили.
Набрала: «У нас ещё один адрес. Напишу, когда выйдем». Отправила. Сеня посмотрел на неё чуть дольше обычного.
— Можем сразу к ним, если хочешь.
Катя покачала головой.
— Нет. Мы обещали.
И пошла быстрее. Сеня догнал, поравнялся.
***
Последний адрес оказался совсем недалеко, в старом доме за Оперным театром.
Дом стоял чуть в стороне от большого движения. Старый, крепкий, с высокими окнами и аккуратным двориком. У подъезда были новые перила, свежая табличка управляющей компании и маленькая клумба в старой автомобильной шине, выкрашенной в зелёный цвет. На втором этаже в одном из окон горел тёплый свет, хотя день ещё не кончился.
В подъезде было чисто. Сеня поднялся первым, но у двери остановился, подождал Катю и только потом позвонил.
Дверь почти сразу открыла женщина лет шестидесяти, в тёмно-синем свитере. Она посмотрела на пакеты, потом на них.
— Проходите. Пап, к тебе пришли.
Квартира была маленькая, простая и светлая. Без ковров на стенах, без большого серванта, без лишних вещей. У окна сидел старик в клетчатой рубашке и тёмном вязаном жилете. Очень старый — это было видно не по лицу даже, а по тонким морщинистым рукам с тёмными лучиками вен, по прозрачной коже у висков; рядом, прислонённая к стене, стояла деревянная палка с резиновой насадкой. Седые волосы зачёсаны назад, рубашка застёгнута ровно, жилет сидел как надо. По телевизору так же шёл концерт, но звук был выключен.
Старик повернул голову. Посмотрел сначала на Сеню, потом на Катю и кивнул.
— Здравствуйте.
Голос был негромкий, но крепкий.
Сеня снял кепку:
— С праздником вас.
Старик чуть усмехнулся.
— И вас.
Катя помогла поставить пакет на кухню. Не спрашивая, сама сняла обувь, сама подвинула табурет, чтобы не мешать проходу. Женщина заметила это и молча достала чашки.
— Давайте я, — сказала Катя.
Они достали чашки вдвоём. Без суеты. Накрыли небольшой стол в комнате. Старик внимательно смотрел на гостей. На Сеню чуть более пристально.
— Служил?
Катя подняла глаза на Сеню.
— Служил, — ответил он.
— Где?
— На Севере.
Старик чуть прищурился.
— Холодно.
— Было.
И всё. Катя ещё секунду смотрела на Сеню, но он уже взял чашку и поднес к губам.
Старик держал кружку обеими руками, пил медленно. За окном качались ветки яблони. Где-то недалеко, со стороны проспекта, гремела музыка.
— Шумно сегодня, — сказал старик.
Дочь улыбнулась:
— Так праздник же.
Он посмотрел в окно, потом на Катю.
— Молодые, пусть шумят.
На стене висела чёрно-белая фотография: совсем молодой парень в гимнастёрке. Катя долго смотрела, прежде чем поняла, что это он сам.
— Девятнадцать мне было, — сказал старик.
И снова отпил чай.
Катя сидела напротив и не знала, куда деть руки. Она уже не ждала рассказа, чувствовала, что рядом с этим человеком слова нужно выбирать иначе, чем обычно.
Старик вдруг посмотрел на Сеню:
— Работаешь много?
— Бывает.
— Это правильно.
Он протянул руку к палке. Сеня не вскочил, только чуть подал её ближе, чтобы старик сам взялся за ручку. Тот опёрся, поднялся медленно, но без чужой руки. Дочь шагнула было к нему, он коротко качнул головой.
— Сам.
Сделал несколько шагов до комода, открыл верхний ящик и достал маленькую коробку. В ней лежала медаль на потемневшей ленте и старая фотография, сложенная уголком. Старик взял медаль, подержал на ладони и протянул Кате.
— Тяжёлая? — спросил он.
Катя осторожно взяла.
— Да.
— Вот и всё.
Он забрал медаль обратно, положил в коробку и сел. Дышал ровно, только чуть дольше обычного смотрел в окно. На экране телевизора без звука пели хором; лица открывали рты, оркестр поднимал трубы, но в комнате слышно было только тиканье маленьких настольных часов.
— Папа не любит, когда громко, — сказала дочь, почти извиняясь.
— Люблю, — сказал старик. — Если по делу.
Дочь улыбнулась и поправила ему плед на коленях. Он не отдёрнул руку, но посмотрел на неё строго.
— Лена.
— Всё, всё.
Сеня едва заметно улыбнулся. Старик это увидел.
— Понимаешь, — сказал он.
Сеня кивнул.
Катя перевела взгляд с одного на другого. Старик снова взял чашку и перевёл взгляд на Катю. Помолчал. Потом спросил:
— Как звать?
— Катя.
— Катерина, значит.
— Да.
Он посмотрел на неё уже мягче.
— Хорошо держишься.
Катя смутилась.
— Я?
— А кто же.
Он чуть качнул головой в сторону Сени.
— И его держи.
Сеня чуть опустил голову. Дочь тихо сказала:
— Пап…
Старик уже смотрел в окно. Ветки яблони качались, на одной из них висела старая ленточка, выцветшая почти до белого.
Когда они собрались уходить, он не стал вставать. Только положил ладонь на подлокотник кресла, выпрямился и кивнул им обоим.
— Живите.
Сказал просто. Не как тост и не как наставление.
У двери дочь пожала Сене руку. Катю она обняла неожиданно, коротко, по-родственному.
— Спасибо, что зашли. Он сегодня с утра ждал, только не признавался.
Из квартиры они вышли тихо. В подъезде пахло цветами на подоконнике и свежей краской. Катя спускалась медленно, держа руку на перилах. На улице солнце уже клонилось к вечеру; во дворе дети рисовали мелом на асфальте, на скамейке мужчина листал новости в телефоне, кто-то нёс домой воздушные шары.
Они вышли к улице и остановились у перехода. Вдалеке, за домами, город собирался к вечернему салюту: люди шли к центру, несли гвоздики, флажки, пакеты с едой. Музыка доносилась то громче, то тише, в зависимости от ветра.
Катя стояла рядом с Сеней и смотрела на закатное небо над крышами. Потом взяла его за руку — крепко, без прежней утренней торопливости.
— Сень.
— М?
Она долго молчала. Потом сказала:
— Ты служил?
Он посмотрел на неё. Не удивился.
— Служил.
— А почему не говорил?
Сеня пожал плечом.
— Не спрашивала.
Она хотела улыбнуться, но не смогла сразу. Только чуть крепче сжала его руку.
— На Севере?
— Угу.
— Потом расскажешь?
Он посмотрел на светофор, где загорелся зелёный.
— Расскажу.
Они перешли улицу вместе с толпой. Рядом шла семья с мальчиком в пилотке, впереди две девушки смеялись и фотографировали друг друга на фоне флагов, у витрины кофейни пожилой мужчина поправлял гвоздики в руках. Город был тот же, что утром: праздничный, шумный, красивый. Только теперь за этим шумом стояли старые кухни, чай в разных чашках, письма в жестяной коробке, китель на стене и почти столетний человек у окна, который сказал им просто: «Живите».
Сеня шёл рядом, молчал. Его ладонь была тёплой.
Где-то над центром грянул первый вечерний залп. Люди на улице подняли головы. Катя тоже подняла — и не вздрогнула, только посмотрела в темнеющее небо, где через секунду рассыпался свет.