1.
Грузовик заглох на подъёме, в миле от Камберли.
Она ударила ладонью по рулю — не зло, а скорее привычно, как по старому другу, который опять подвёл в самый неподходящий момент. Солдат, сидевший рядом, вздрогнул.
— Что такое?
— Карбюратор, — сказала она, уже вылезая из кабины. — Не держит смесь на подъёме. Сейчас.
Он вышел следом. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока она поднимала капот и склонялась над двигателем. Ветер нёс с холмов запах мокрой травы и далёкого дыма — где-то жгли прошлогоднюю листву. Руки сами нашли нужный болт, нужную гайку. Пальцы обхватили холодный металл.
— Может, помочь? — спросил он неуверенно.
— Стойте там, — ответила она, не оборачиваясь. — Тут работы на три минуты.
Она чувствовала его взгляд. Он смотрел не на двигатель — на неё. На то, как уверенно её тонкие пальцы сжимают гаечный ключ, как она хмурится, закусив губу, как машинное масло оставляет тёмный след на скуле, когда она машинально утирается тыльной стороной ладони.
Солнце стояло высоко, но апрельский воздух был ещё по-утреннему прозрачным. Суррей лежал вокруг — зелёный, холмистый, аккуратный, как на открытке. Где-то вдалеке серебрилась лента Блэкуотера. Она знала эти места с детства — её дом был совсем рядом, меньше получаса езды. Но сейчас, в промасленной форме, с гаечным ключом в руке, она чувствовала себя будто в другом мире - война изменила всех.
— Ты странная, — сказал он вдруг.
Она выпрямилась, посмотрела на него через плечо.
— Почему?
— Девушки обычно боятся испачкаться.
— Девушки обычно не водят трёхтонные грузовики.
Он улыбнулся — широко, открыто, как улыбаются люди, которые за четыре года войны разучились бояться простых вещей.
— Как тебя зовут?
Она на секунду замерла. Вытерла руки о ветошь, висевшую на поясе.
— Лили.
— Лили, — повторил он, пробуя имя на вкус. — А я Джеймс. Можно просто Джим.
Она кивнула и снова нырнула под капот.
Через четыре минуты двигатель завёлся. Звук был ровный, утробный, почти живой. Она захлопнула капот и на секунду задержала на нём ладонь — металл был тёплый от солнца.
2.
Они ехали молча. Дорога петляла среди зелёных холмов, и в кабине было тепло от нагретого за день металла. Пахло бензином, пылью, крепким солдатским табаком и чем-то еще, чему не было места в ее обычной жизни. Он курил, пуская дым в приоткрытое окно. Она вела грузовик, глядя прямо перед собой, но краем глаза замечала, как он иногда поворачивает голову и смотрит на неё — не навязчиво, а так, будто пытается запомнить.
— Ты откуда? — спросил он.
— Отсюда, — сказала она неопределённо. — Из этих мест.
— А я из Манчестера. Вернее, что от него осталось.
Она кивнула. Манчестер бомбили. Она знала. Она читала сводки, которые приносили отцу каждое утро.
— Там была фабрика, — сказал он тихо. — Ткани. Скучная работа. Теперь два дымохода осталось. Всё, что уцелело. Я иногда думаю: вернусь — а там только они и стоят.
Он замолчал. Пальцы его правой руки машинально скользнули в карман гимнастёрки — она заметила, как там что-то тихо звякнуло. Монета. Он перебирал её между пальцами, когда нервничал или думал о чём-то важном.
— Кем была до войны? — спросил он, убирая руку из кармана.
— Никем, — она чуть улыбнулась. — Просто жила в большом доме. Очень большом. Очень пустом.
— Богатая семья?
— Можно сказать и так.
— А как попала в армию? Разорились?
Она помедлила.
— Нет. Просто дом стал слишком большим для тех, кто в нём остался. — Она на секунду замолчала, глядя на дорогу. — А когда идёт война, никто не должен быть в стороне.
Он понимающе кивнул, хотя, конечно, не понял ничего. Он представил себе старый особняк где-нибудь в Суррее, обветшавший, с заколоченными окнами, и девушку, которая ушла в армию, потому что все остальные давно уже там.
— А ты? — спросила она. — Кем был?
— Рабочим на фабрике. Ткани. Скучная работа.
— А теперь?
— Теперь, — он затянулся, — теперь я просто хочу, чтобы всё это кончилось. И при этом боюсь проснуться и услышать тишину.
— Ты боишься тишины?
— Да, — сказал он просто. — На фронте тишина — это всегда плохой знак. Либо перед атакой, либо после. Я отвык от хорошей тишины.
Она ничего не ответила. Но запомнила.
За окном проплывали живые изгороди, каменные ограды, старые вязы с ещё голыми ветвями. Англия, которую она знала с детства — аккуратная, зелёная, немного сонная. Но теперь в ней появилась трещина. Как в стене старого дома, которую замазали, а она всё равно проступает.
Через полчаса он попросил остановиться.
— Зачем?
— Люблю закаты в Англии. На войне мне это часто снилось.
Она притормозила у обочины. Они вышли из кабины. Внизу, в долине, лежали поля, перелески, черепичные крыши какой-то деревни. Где-то далеко блестела серебряная нитка ручья. Солнце клонилось к горизонту, и небо было розовым с золотом, как на старых картинах, которые она часто видела в галерее. Ветер пах влажной землёй и первой травой.
Он стоял рядом — близко, но не касаясь. Она чувствовала тепло его плеча сквозь грубую ткань гимнастёрки. Его пальцы снова скользнули в карман — тихий звон монеты.
— Знаешь, о чём я мечтаю? — сказал он тихо.
— О чём?
— О самом простом. Проснуться утром. Выйти на улицу. Купить газету. Выпить чаю на скамейке в парке. И чтобы никто не стрелял.
— Это хорошая мечта.
— А ты о чём мечтаешь, Лили?
Она долго молчала. Смотрела на закат, на холмы, на первую звезду, зажегшуюся над горизонтом.
— О том, чтобы однажды кто-то действительно захотел это узнать, — сказала она наконец. — И ему был бы важен ответ.
Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. В сумерках его глаза казались совсем тёмными, почти чёрными.
— Мне важен, — сказал он.
Она не ответила. Но не отвела взгляд.
Где-то далеко, в стороне Лондона, ударил колокол. Потом ещё один. И ещё. Они стояли на холме, над спящей Англией, и слушали, как страна затаила дыхание перед последним рывком.
Он взял её за руку. Просто взял — и всё. Его ладонь была тёплой и шершавой. Она не отняла руки. Так они и стояли — минуту, две, пять. Пока совсем не стемнело.
— Когда всё это закончится, — сказал он, когда они уже садились в кабину, — я приеду в Лондон. Все будут праздновать. Я приду. Приходи и ты.
— Приду, — сказала она.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он улыбнулся. И она вдруг подумала, что готова ехать так всю ночь, только бы он продолжал улыбаться.
Но Лондон был уже близко.
3.
Они расстались у транспортного депо в западной части города.
Он спрыгнул с подножки, одёрнул гимнастёрку, посмотрел на неё снизу вверх. Ворота депо были открыты, внутри гудели моторы, кто-то перекрикивался, пахло соляркой и мокрой шерстью — солдаты таскали тюки с обмундированием.
— Если будет праздник — сказал он. — Я буду ждать. У дворца, наверное. Там все соберутся.
— Я приду.
— Лили...
— Что?
Он хотел что-то сказать, но передумал. Только коснулся её руки, лежавшей на руле — быстро, почти невесомо. Она почувствовала тепло его пальцев — секунда, не больше.
— Береги себя.
Она кивнула. Он развернулся и пошёл в сторону города. У ворот обернулся — один раз, на секунду, — и скрылся за поворотом.
Она смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сером лондонском воздухе. Потом завела двигатель и поехала в другую сторону.
Через сорок минут она была дома. За окном шумели старые вязы. В комнате было тихо и прохладно. Она сняла форму, пропахшую запахами другой жизни, долго смотрела на свои руки - изящные линии под смесью сажи и моторного масла. На ладони остался след от его пальцев — или ей так казалось. Она вздохнула и включила воду.
4.
Ночь на 8 мая Лондон не спал.
Она вышла после десяти вечера. Форма ATS, пилотка, надвинутая на глаза. Маргарет держала её за локоть и тихо смеялась, как школьница, сбежавшая с урока. С ними было ещё несколько человек — все молодые, все в штатском или полувоенном, все с горящими глазами.
— Если нас узнают, папа нас убьёт, — прошептала Маргарет.
— Не узнают, — сказала она. — Смотри.
Они вышли к дворцовым воротам и встали там, в толпе вместе с остальными людьми. Вокруг кричали, пели, размахивали флагами. Кто-то затянул «We want the King!» — и через минуту кричали уже все. Она кричала вместе со всеми. Наконец, на балкон вышел король. Он был в парадном мундире, лицо усталое, но улыбающееся. «God save the King!» - грянула ликующая толпа, и она подхватила это ликование с особенным чувством.
Потом толпа понесла их по Мэллу, в сторону Уайтхолла. Люди шли, сцепившись локтями, по шесть-восемь человек в ряд, занимая всю ширину улицы. Пели «Roll Out the Barrel», «Land of Hope and Glory», что-то ещё, чего она не знала. Кто-то сунул ей в руку бумажный стаканчик с чем-то тёплым и сладким. Прожектора, которые ещё месяц назад искали в небе бомбардировщики, теперь плясали по облакам, раскрашивая их в синий и красный. Пахло порохом от салюта, мокрым асфальтом, чужими духами и пивом.
Она искала его.
Маргарет давно потерялась где-то у отеля Ritz, унесённая волной танцующих. А она всё шла и шла — мимо Вестминстера, где на башне Биг-Бена впервые за шесть лет зажгли свет, мимо Даунинг-стрит, где Черчилль ещё час назад махал толпе своей неизменной сигарой.
Она нашла его у фонтана на Трафальгарской площади.
Он стоял, прислонившись к каменному льву, и смотрел на небо, где расцветали огни салюта. Вокруг плясали, обнимались, целовались незнакомые люди. Оркестр где-то играл что-то довоенное, танцевальное. Она подошла сзади, тронула за плечо.
Он обернулся — и его лицо осветилось такой радостью, что у неё перехватило дыхание.
— Лили. Ты пришла.
— Я же обещала.
Вокруг гремело, пело, взрывалось цветными огнями. А они стояли и смотрели друг на друга, и ей казалось, что внутри общего праздника есть еще один — только для них двоих.
— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — спросил он.
— Что?
Он полез в карман гимнастёрки, достал сложенный вчетверо платок — изящный, белый, с тонкой вышитой каймой и одной буквой «E» в уголке.
— Я тогда порезался, помнишь? А ты дала мне свой платок. Я хотел вернуть.
— Оставь себе.
— Правда?
— Правда.
Он посмотрел на платок, на вышитую букву.
— E. Это что значит? Эмили? Эдит?
— Это значит... — она запнулась. Толпа вокруг взревела — салют ударил особенно ярко, рассыпавшись над Темзой золотыми искрами. Она не договорила.
Он улыбнулся и спрятал платок обратно в нагрудный карман, поближе к сердцу.
— Когда всё это кончится, я найду тебя. Где бы ты ни была.
Она закрыла глаза. Ей хотелось ответить. Хотелось сказать: «Это невозможно». Но вместо этого она просто кивнула.
Толпа снова качнулась, и её прижало к нему — так тесно, что она сначала невольно вздрогнула. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Он не обнял ее, но рядом с ним ей было так надежно и спокойно, как никогда в жизни. Он что-то шепнул ей на ухо, но салют гремел, заглушая всё. Она разобрала только одно слово: «...навсегда».
Чья-то ладонь легко коснулась её локтя.
Она обернулась. Маргарет стояла рядом — раскрасневшаяся, с блестящими глазами. За её спиной маячили ещё двое из их группы. Сестра ничего не сказала. Только посмотрела — быстро, остро — сначала на неё, потом на Джима, потом снова на неё. Маргарет всегда всё понимала без слов.
— Нам пора, — сказала она тихо.
Лили перевела взгляд на Джима. Он всё ещё улыбался, но в глазах уже появилась тень — он почувствовал, что что-то изменилось.
— Мне нужно идти, — сказала она негромко, но твердо.
— Лили...
Она подняла руку — просто подняла, и он замолчал.
А потом развернулась и пошла за сестрой. Два женских силуэта в военной форме, невозможная вещь в обычной жизни, но не в этот день.
Она ни разу не обернулась. Потому что боялась: если обернётся — увидит его лицо. И не сможет уйти.
Ветер с Темзы был прохладным, пах рекой и мокрым камнем. Где-то позади гремел салют. Маргарет молчала. И в этом молчании было всё — и то, что она поняла, и то, о чём она никогда потом не спросит.
5.
Он вернулся в казарму под утро. Он не помнил, как прошел остаток этой ночи, в которой смешались сладость всеобщего ликования и горечь ее последних слов.
Сел на койку, не раздеваясь. Сослуживец спал, накрывшись шинелью с головой. На тумбочке лежала вчерашняя газета.
Он машинально взял её, хотел бросить в сторону — и замер.
На первой полосе была фотография. Балкон Букингемского дворца. Король в парадном мундире. Королева в светлом пальто. Принцесса Маргарет, смеющаяся чему-то.
И — она.
Та же форма. Та же пилотка. Те же глаза, которые четыре часа назад смотрели на него в свете салюта.
Подпись под фотографией гласила:
«Принцесса Елизавета приветствует народ в День Победы. Рядом с ней — король Георг VI и королева Елизавета».
Он смотрел на снимок минуту. Две. Пять.
Потом медленно опустился на койку. Достал из нагрудного кармана платок — тот самый, с вышитой буквой «E». Провёл пальцем по тонкой кайме.
E.
Elizabeth.
Его пальцы сжали платок — так же, как раньше сжимали монету в кармане. Только теперь внутри была не медь, а лён. И её запах. Бензин. Пыль. Что-то ещё — едва уловимое, как запах старого сада.
Он аккуратно сложил платок. Спрятал обратно в нагрудный карман. Застегнул пуговицу.
За окном занимался рассвет. Новый рассвет нового времени. Где-то в Виндзорском замке девятнадцатилетняя наследница престола бережно укладывала форму, которую никогда больше в жизни не наденет.
А он сидел на койке и смотрел в стену.
Газета с фотографией лежала у него под подушкой. Платок — в нагрудном кармане.
Он больше никогда не пытался с ней встретиться.
Но и не забыл.
Ни на один день.
От автора
Принцесса Елизавета Александра Мария Виндзор, будущая Елизавета II, родилась 21 апреля 1926 года. В феврале 1945-го, в возрасте 18 лет, она вступила во Вспомогательный территориальный корпус (ATS) и прошла обучение как водитель и механик. Была первой женщиной из королевской семьи, служившей на действительной военной службе. Её финальный экзамен включал одиночную поездку на тяжёлом грузовике из Камберли в Лондон.
В ночь с 8 на 9 мая 1945 года она действительно вышла инкогнито на улицы Лондона, чтобы смешаться с празднующей толпой. Позже она назвала эту ночь «одной из самых памятных в своей жизни».
В семье её называли Лилибет.
Всё остальное — художественный вымысел. Или нет.
Решать вам.
