Я сижу в этом кресле. Не помню, когда его купил. Десять лет? Пятнадцать? Оно переезжало со мной из Пекина. Или из Шанхая. Я уже путаю города. Кресло не путает. Оно помнит мою спину лучше, чем я.
Слева — книги. Я их не читаю. Справа — пульты, очки, какая-то статуэтка из Лос-Анджелеса, чашка. Чай остыл. Смотрю на него пять минут. Думаю о чём-то. О чём? Забыл.
В доме тихо. Раньше я не слышал тишину. Всё время кто-то ходил, говорил, готовил. Сейчас я один. Или мне кажется, что один. В семьдесят один год перестаёшь проверять.
На стене — маленькая чёрно-белая фотография. Мать держит меня на руках. Отец стоит рядом. Они улыбаются для камеры. Но я теперь знаю эту улыбку. Они только что заняли деньги на операцию.
Я весил двенадцать фунтов.
Врач сказал отцу: «Я заберу ребёнка вместо денег».
Отец отказался. Потом он сказал: «Этот ребёнок — уже проблема. Но моя».
Я смотрю на эту фотографию и не могу вспомнить, когда плакал в последний раз. На съёмках, наверное. Сломал что-то. Болит, а до конца смены ещё шесть часов. Не считается.
Рядом с пультом лежит деревянная палка. Сувенир. Кто-то подарил, забыл кто. Беру её. Пальцы сами ложатся — на два пальца выше середины, большой сверху.
Так держат палку, когда бьют.
---
Мне было семь лет. Отец взял меня за руку и привёл в школу. Китайская опера. Я вошёл и увидел детей. Они делали сальто. Крутили палки. Кричали. Для меня это был Диснейленд.
Я выпустил руку отца и схватился за одежду мастера.
Первую ночь я не спал. Вокруг сопели другие дети. Я лежал и думал: когда папа вернётся? Он не вернулся. На следующую ночь я перестал ждать. На третью — перестал плакать.
Мастер Юй говорил: «Если один ошибается — наказывают всех». Это чтобы мы помнили: мы не одни. Мы стая.
Я не был самым талантливым. Но мастер относился ко мне как к сыну. А это значило — требовал больше. Если кто-то ошибался — били меня. Два раза.
Поэтому меня прозвали Double Boy.
А еще меня били вне занятий. Другие ученики. Я был новенький, я боялся их. Но однажды увидел как они бьют другого. Он был совсем маленький. Я не думал тогда. Просто встал между. После этого меня перестали бить.
Я не знал тогда, что это называется «характер». Я всего лишь не хотел, чтобы кто-то плакал.
---
Мои родители тогда уехали в Австралию. Отец потом сказал мне, что был шпионом. С ним я никогда не знал, когда он шутит, а когда говорит правду. Мать уехала следом — зарабатывать на мою школу.
Я остался.
За десять лет я видел их, может, два раза.
В школе мы тренировались с пяти утра до полуночи. Если падал — вставал. Если не мог встать — тебя поднимали. Не за руку. Палкой.
Я тогда думал: это нормально. Я не знал другого детства.
Иногда мы выступали в театре. Нас называли «Семь маленьких счастливчиков». Мы были детьми — семь, восемь лет. А на сцене делали то, что взрослые не умеют. Люди хлопали. Я думал: это и есть счастье. Когда хлопают.
Потом мы снимались в кино. Мне было восемь лет. Я играл маленькую роль. Режиссёр сказал: «Хорошо». Мастер забрал все деньги. Я тогда подумал: когда вырасту — буду забирать деньги сам. И раздавать. Всем, кто работает.
Я не знал, что пройдёт двадцать лет, прежде чем я смогу это сделать.
---
Мне было семнадцать, когда школа закрылась.
Китайская опера умерла. Никому не нужна. Телевидение и кино везде. А мы не умели ничего, кроме как падать и вставать. Мы не умели читать. Не умели писать. Я до сих пор не умею. Кто-то пишет за меня. Я говорю на семи языках, но читаю до сих пор с трудом.
Человек, который не умеет читать, играет в кино. Я читаю сценарий по картинкам. Иногда я говорю не то, что написано. Все смеются, и я тоже.
А тогда мы вышли в мир и поняли: мы никому не нужны. Только на стройку. Или каскадёром.
Каскадёр — это тот, кто падает вместо звезды. Тебя не видно. Ты просто тело, которое бьют.
Я поехал к родителям в Австралию. Работал на стройке. Носил кирпичи. Каждый день думал: это моя жизнь? Я десять лет тренировался по девятнадцать часов в день, чтобы носить кирпичи?
Я был несчастлив. Но не плакал.
---
Потом пришла телеграмма. От человека по имени Вилли Чан. Он увидел меня в каком-то фильме, где я падал с балкона. Сказал: «Возвращайся. Будем снимать».
Я вернулся.
Потом он стал моим менеджером. И другом. До сих пор я говорю: без Вилли меня бы не было.
А тогда я снялся в «Новом кулаке ярости». Провал. Потом ещё. И ещё. Режиссёр сказал: «Ты никогда не будешь, как Брюс».
Я тогда подумал: может, он прав.
Помню, сидел в гримёрке. Смотрел в зеркало. И вдруг увидел: моё лицо — оно не как у Брюса Ли. Оно смешное. Я попробовал нахмуриться — и сам засмеялся. Тогда я подумал: а почему драка не может быть смешной? В жизни, когда дерёшься, тебе больно и страшно. Но смех побеждает и то и другое. Почему бы не сделать так в кино?
Я решил: я не хочу быть следующим Брюсом Ли. Я хочу быть первым Джеки Чаном.
И начал делать по-своему. «Змея в тени орла». «Пьяный мастер». Успех.
Но я не знал, что впереди — сорок лет боли, сломанные кости, больница, снова съёмки, снова больница.
Нос сломан три раза. Челюсти — обе. Череп — однажды. Меня спрашивают про кости в теле, я отвечаю, что уместнее говорить про каждый дюйм.
Врачи говорят: «Мистер Чан, вы до сих пор ходите?» Я говорю: «Хожу. Даже бегаю. Не спрашивайте, как».
Металл в моём теле стоит дороже, чем мои машины.
---
Смотрю на палку в своей руке.
Раньше я мог крутить её, бросать, ловить. Сейчас просто держу. В этом тоже есть смысл.
Меня спрашивают: ты жалеешь? Что тебя отдали в школу? Что не было детства?
Нет.
Потому что если бы я был дома, я был бы никем. Я бы не умел падать. Не умел вставать. Я бы не знал, что боль — это не конец. Это просто боль.
В последние годы я всё чаще говорю «прощай». Друзья уходят. Думал, к этому привыкаешь. Не привыкаешь.
Я записал песню. Она выйдет, когда меня не станет. Я сказал всё, что хотел. Всё, что нужно было сказать. Теперь я свободен.
Люди говорят: «Ты легенда».
Я говорю: нет. Я просто тот, кто не умер. Кто не сдался. Ребенок, весивший двенадцать фунтов, которого врач хотел забрать.
Я положил палку. Чтобы стоять в полный рост, она не нужна.
Чай совсем остыл. Но я всё равно пью. Потому что в детстве даже холодный чай был для нас роскошью.
Каждое утро я просыпаюсь и проверяю: что работает? Пальцы — работают. Спина — не очень. Колени — спрашивают, зачем я их мучил. Я говорю коленям: «Вы же хотели быть в кино. Вот вы в кино».
За окном Гонконг. Или Пекин. Снова забыл. Но это не важно.
Важно только то, что я здесь. Мне семьдесят два. И я всё ещё улыбаюсь.
Потому что меня учили терпеть.
Но не запрещали улыбаться.
