Принстон, больница. Ночь с 17 на 18 апреля 1955 года
За окном моросил дождь. Тот самый тихий, настойчивый апрельский дождь, который умеет просачиваться даже в самые герметичные мысли. В палате было темно, только тусклый свет от лампы в коридоре пробивался сквозь щель в двери и ложился неровной полосой на пол.
Альберт лежал с открытыми глазами. Боль в груди то отпускала, то возвращалась, но сейчас он думал не о ней. Рядом на стуле, по чьей-то трогательной заботе, лежала его скрипка. Кто-то из медсестёр знал: музыканты не расстаются с инструментом до конца. Пальцы сами потянулись к ней, но сил встать уже не было. Тогда он просто положил ладонь на гриф и закрыл глаза. Скрипка пахла деревом и канифолью — запахом детства, запахом мамы.
“Мама... Она заставляла меня играть гаммы, а я мечтал убежать во двор. А потом, в Милане, когда я бросил гимназию, и никто не знал, что со мной делать, я брал скрипку и играл Моцарта в дешёвых пансионах за ужин. И был счастлив...”
Он вспомнил тот день, когда в патентное бюро пришёл большой конверт на великолепной бумаге. Не глядя, он отправил его в мусорную корзину — подумаешь, очередная ерунда. А оказалось — приглашение на вручение почётного докторского. Пришлось ехать в Женеву в соломенной шляпе и мятом пиджаке, потому что другого не взял. А потом был банкет, и он спросил сидевшего рядом чиновника:
— Знаете, что сделал бы Кальвин, будь он здесь?
Тот не понял.
— Он устроил бы пожар и сжёг нас всех за грех обжорства.
Чиновник онемел. А Эйнштейн хохотал потом всю дорогу до Берна.
Господи, как давно это было.
---
Он не заметил, как задремал. Или не задремал, а просто провалился в то странное состояние между явью и сном, когда границы становятся зыбкими, как пространство-время в гравитационном колодце.
Он открыл глаза и увидел, что в кресле у окна кто-то сидит.
Человек был молод, в форме военно-морского флота США. Форма сидела на нём мешковато, но это было не главное. Главное — человек был полупрозрачным. Сквозь него Эйнштейн видел мокрое от дождя стекло и огни Принстона.
— Добрый вечер, — сказал Эйнштейн спокойно. — Вы, надо полагать, не от страховой компании. И не за автографом.
Человек вздрогнул и поднял голову. Лицо у него было молодое, растерянное, с глазами человека, который только что проснулся и не понимает, где находится.
— Где... где остальные? — спросил он хрипло. — Мистер... вы доктор? Со мной всё в порядке? Я помню зелёный свет... такой странный, красивый свет. А потом — ничего. Тишина. И вот я здесь.
— Зелёный свет. — Эйнштейн приподнялся на подушках, насколько позволяла боль. Глаза его блеснули живым интересом. — Это любопытно. Фотоны с длиной волны примерно 550 нанометров. Человеческий глаз воспринимает их лучше всего. Садитесь ближе, молодой человек. Только осторожно — там листы.
Матрос сделал шаг, и Эйнштейн заметил: его ноги не касаются пола.
— Ах вот оно что, — сказал учёный тихо. — Вы не живой. Или не совсем.
— Я не знаю, сэр. Я ничего не знаю. Помню только корабль. «Элдридж». И тот свет. И как мы все...
— «Элдридж»? — Эйнштейн нахмурился.
Он помнил. Сорок третий год. Люди из военно-морского ведомства. Разговоры о невидимости, о защите от радаров. Он дал им некоторые расчёты. Неохотно, но дал. Война с Гитлером была страшнее любых теорий.
Матрос заговорил. О том, как в октябре сорок третьего на корабле включили генераторы. Как воздух начал вибрировать, как стрелки компасов закрутились волчком. Как потом появилось свечение — сначала голубое, потом зелёное. Как корабль начал исчезать — не сразу, а медленно, словно кто-то стирал его ластиком.
Он говорил о том, что чувствовали люди: сначала жжение в глазах, потом странное онемение. Кто-то смеялся, кто-то плакал, а кто-то просто застыл и смотрел в одну точку.
А потом — зелёная вспышка. И тишина.
— Я видел, как Джимми... — голос матроса дрогнул. — Он шёл сквозь переборку. Не сквозь дверь, а прямо сквозь железо. И смеялся. А потом перестал смеяться. И его лицо... оно осталось в металле. Как фотография. Навсегда.
— Сто восемьдесят один человек, сэр. Вернулись... говорят, двадцать один. Остальные... кто сгорел, кто врос в корабль. А некоторые просто исчезли. Как я. Только я не понимаю, куда я исчез.
Пауза.
— Сэр, — матрос поднял глаза. — Они сказали, что это ваши формулы.
Эйнштейн замер. Потом медленно кивнул.
— Да. Мои.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, почти задумчиво:
— В 1905 году я сидел в патентном бюро в Берне. Мне было двадцать шесть. Я смотрел на трамваи, которые ходили по улице, и думал: что, если трамвай поедет со скоростью света? Что увидят люди в нём? Что увидят снаружи? Так родилась теория относительности. Я думал о звёздах, о космосе, о том, как гравитация искривляет пространство. Красивая теория. Очень красивая.
Он перевёл дыхание.
— А люди взяли мои мысли и построили бомбу. И не только бомбу.
— Вы знали? — тихо спросил матрос.
— Я подписал письмо Рузвельту. Его написал Лео Сцилард. Я поставил свою подпись. Думал, что спасаю мир от Гитлера. А оказалось...
Он не договорил.
— Вы не знали, — сказал матрос. — Не вы включали генераторы.
— Я дал им уравнения. — Эйнштейн посмотрел на свои руки. — Совесть в уравнения не входит.
Он взял скрипку, провёл смычком по струнам — раз, другой. Звук поплыл по палате, чистый, как свет.
— Моцарт. Соната до мажор. Я играл её, когда защищал докторскую. Я играл её, когда узнал о Хиросиме. И сейчас играю. Знаете, почему? Музыка — это математика, освобождённая от чисел. В ней нет лжи.
Матрос слушал.
— Сэр... — начал он.
— Я знаю, — тихо сказал Эйнштейн. — Вы не пришли судить меня. Вы просто хотите понять, зачем я вам всё это рассказал.
Он отложил скрипку и указал на стопку листов, лежавших на тумбочке.
— Затем, что я уже решил. — Он поднял глаза на матроса. — Видите это? Моя последняя работа. Единая теория поля. Одно уравнение, которое объясняет всё. Гравитация, электромагнетизм, ядерные силы — всё в одной формуле. Я работал над ней тридцать лет.
Матрос посмотрел на листы.
— Если это правда... это перевернёт мир.
— Перевернёт, — согласился Эйнштейн. — Или уничтожит. С этими уравнениями можно искривлять пространство по желанию. Путешествовать сквозь время. Создавать миры. Вы думаете, те, кто проводил эксперимент с вашим кораблём, не захотят повторить его в большем масштабе?
Он взял один лист, посмотрел на него долгим взглядом.
— Красиво. Как музыка. Но музыку нельзя использовать как оружие.
Он потянулся к спичкам.
— Что вы делаете? — спросил матрос.
— То, что должен был сделать тридцать лет назад.
Первая спичка сломалась. Вторая зажглась с тихим шипением. Огонёк был маленький, жёлтый, совсем не зелёный.
Матрос смотрел, как огонь пожирает тайну мироздания.
— Не жалко? — спросил он.
— Жалко, — сказал Эйнштейн. — Но я своё уже получил. Я видел, как устроен мир. Этого у меня не отнять.
Он бросил горящий лист в жестянку из под лекарств и взял скрипку.
Матрос смотрел на огонь, потом перевёл взгляд на свои полупрозрачные руки.
— Кажется, я понял, — сказал он тихо. — Вы отпустили. И я должен отпустить.
Эйнштейн кивнул.
— Тот свет, что зовёт вас — он не злой, — сказал учёный. — Он просто другой. Как эта музыка. Идите к нему.
Матрос поднялся. Теперь он был почти прозрачен.
— Спасибо, сэр.
— Идите к нему, — повторил Эйнштейн. — И если встретите там Моцарта — передайте привет от старого скрипача из Принстона.
Матрос улыбнулся в ответ.
— Передам, сэр.
И исчез.
---
Когда медсестра мисс Розен вошла в палату в шесть утра, Эйнштейн лежал с закрытыми глазами. Скрипка была прижата к груди, смычок лежал рядом. В емкости из под лекарств — горстка пепла и пара несгоревших клочков бумаги с обугленными краями.
Она хотела разбудить его, но что-то остановило. У него было такое спокойное лицо, какое бывает только у людей, которые наконец-то поняли что-то очень важное.
Она вышла на цыпочках.
Через час он умер.
---
В крематории Юинга, близ Трентона, через три дня вместе с телом Альберта Эйнштейна сожгли небольшую стопку рукописей. Пепел развеяли по ветру.
Что там было написано — никто не знает.
А скрипка осталась. Она до сих пор где-то. И если в тихую апрельскую ночь вы услышите Моцарта — знайте: это он. Просто Альберт. Играет для тех, кто умеет слушать.
---
14 марта 1879 — 18 апреля 1955
Физик. Скрипач. Мечтатель.
Он хотел понять Бога.
Возможно, они встретились.
---
Примечание автора: Филадельфийский эксперимент — городская легенда, не подтверждённая документально. Эсминец «Элдридж» действительно существовал, но никогда не подвергался телепортации. Однако в 1943 году военные проводили опыты по размагничиванию кораблей, чтобы сделать их невидимыми для магнитных мин. Именно эти опыты, помноженные на богатое воображение, породили миф о зелёном свете и исчезнувших моряках. Эйнштейн, работавший в те годы над теорией единого поля, действительно консультировал военных. Что он думал об этом на самом деле — мы уже никогда не узнаем.