Из записей Франческо Мельци, ученика мессера Леонардо
1506 год, Милан. 14 сентября
Сегодня отец привёл меня к мессеру Леонардо. Мне пятнадцать лет, и доселе я полагал, будто знаю, что есть красота, ибо вырос среди добрых домов, садов и украшенных покоев. Но когда мне отворили дверь в его мастерскую, я вдруг забыл и дыхание, и всякую приготовленную учтивость.
В воздухе стоял запах масла, тёртых красок, железа и сухих трав. На столе я приметил крошки хлеба, засохший воск на полях листов и чернильные пятна, коими были помечены многие рисунки. По стенам висели листы с такими изображениями, коих я прежде не видывал: крылья птиц, человеческие руки, какие-то колёса, своды, завитки воды, головы стариков и юношей. В углу стояла деревянная модель с лёгкими перепонками, похожая на птицу и на лодку зараз. На другом столе лежал раскрытый лист с изображением сердца — столь искусно исполненного, что мне почудилось, будто оно ещё хранит в себе движение.
А посреди всего сего сидел сам мастер, у окна, в мягком свете дня, и правил ножом конец кисти. Глаза его были светлы, как небо над Тосканой в полдень.
Он поднял их и, видя, что я стою как вкопанный, молвил:
— Ты затем сюда пришёл, чтобы смотреть на меня, или затем, чтобы учиться смотреть?
Я вспыхнул и не нашёлся с ответом.
Тогда он встал, подошёл ко мне и положил руку на плечо.
— Не страшись. Здесь надобно служить не мне, а зрению. Кто не научится видеть, тому ничто не поможет — ни кисть, ни циркуль, ни книга.
Сих слов я тогда не вполне разумел, однако запомнил их крепко.
1506 год, 17 ноября
Сегодня я долго стоял подле мессера, когда он работал над Святою Анною с Пречистою Девой и Младенцем. Он не писал поспешно, как иные мастера, но медлил над каждым местом, словно вслушивался. Иногда клал один лишь мазок и потом отходил, долго смотрел, щурился, менял листы на окне, пробовал свет ладонью.
Я спросил его, не утомляет ли его такая медленность.
Он отвечал:
— Живопись не любит суеты. Кто спешит, тот не пишет, а только покрывает доску краской.
После сего он подошёл к окну и велел мне смотреть на облака. День был светлый, но не ровный; сквозь облака проходили тихие полосы солнца.
— Примечай, — сказал он, — свет нигде не лежит мёртво. Он всюду входит, касается, уступает, возвращается. Кто хочет писать лицо, тому надлежит сперва понять свет.
Я смотрел долго и сам не заметил, как мне сделалось радостно и как будто легче на сердце. И подумал тогда, что красота есть не украшение вещи, но нечто, через что одна душа может дотянуться до другой.
1507 год, 9 марта
Ныне ходили мы через рынок. Я полагал, что мастер ищет краски либо хороший клей, но он остановился у птичника и купил несколько клеток с жаворонками и щеглами.
Я изумился и спросил, к чему сие.
Он не ответил тотчас. Лишь, отойдя на площадь, отворил одну клетку, и птица так быстро взвилась в воздух, что дети закричали от удовольствия, а торговец стал браниться.
Мастер засмеялся, как мальчик.
— Пускай бранится, — молвил он. — Он потерял товар, а я приобрёл зрелище.
Потом, уже тише, прибавил:
— Когда я был мал в Винчи, мне казалось, что нет на свете ничего прекраснее свободного полета птицы. И поныне я думаю так же.
Я спросил, не боится ли он слыть чудаком.
— Милый Франческо, — отвечал он, — лучше слыть чудаком, нежели привыкнуть к миру так, чтобы уже ничему в нём не дивиться.
Сие мне весьма понравилось, и я записываю, дабы не забыть.
1508 год, 22 июня
Сегодня мастер пожелал идти за город, к камням, где среди трав течёт вода. Он взял с собою листы, перья и красный мел. Я думал, что мы станем рисовать деревья или мост, но он сел у самого ручья и принялся следить за водой так пристально, будто беседовал с нею.
Долгое время он молчал. Потом сказал:
— Вода есть великая наставница. Она помнит склон, камень, тяжесть, преграду и всё же не спорит ни с чем, а находит путь.
Я тоже стал смотреть на воду и прислушиваться. Сперва слышал лишь плеск. Но чем дольше сидел я подле ручья, тем сильнее мне казалось, что в сем звуке есть порядок, почти музыка. Я хотел сказать мастеру, но побоялся, что сочтут меня глупым отроком.
Однако он заметил, что я вслушиваюсь, и улыбнулся.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Я знал, что однажды ты поймёшь. В мире есть своя музыка, только слышна она не ушам, а сердцу. Люди же слишком шумны и потому не слышат её.
И я подумал, что, быть может, и впрямь есть люди, коим открывается больше, чем прочим, но не потому, что им даровано колдовство, а потому, что они умеют смотреть долго и без тщеславия.
1510 год, зима
Ныне сопровождал я мастера туда, куда прежде ходить не смел: в место, где он исследует человеческое строение. Отец некогда говорил мне, что сии занятия опасны для репутации и могут смутить душу. Но мессер Леонардо рассуждает иначе.
В комнате горели свечи. На столе лежало тело старого человека, мирно скончавшегося и ещё при жизни дозволившего исследовать себя. Мастер работал без поспешности, с великим вниманием, и не было в том ни жестокости, ни легкомыслия.
Видя страх мой, он сказал:
— Не ужасайся. Кто ищет, как устроена рука, не оскорбляет Творца, но дивится премудрости его.
Потом показал мне сухожилия в ладони и то, как они движут пальцами.
— Видишь, — молвил он, — сколь искусно всё связано? Живописец, не знающий сего, напишет только наружность.
В ту ночь я не скоро уснул. Но страх мой прошёл, и осталось иное чувство: будто святость можно увидеть не только в алтаре, но и в точности жилы, в изгибе кости, в сокровенном устройстве сердца.
1512 год, осень. Флоренция
Сегодня мастер показывал мне портрет одной госпожи, над коим работает уже давно и к коему возвращается с таким постоянством, как если бы беседовал с нею даже в её отсутствие.
Я подошёл ближе и сказал:
— Она будто улыбается, но не совсем.
Он отвечал:
— Тем и жива.
Потом велел мне не смотреть на рот, а смотреть то в глаза, то в тень у щеки, то снова в глаза.
Я послушался и впрямь увидел, что лицо словно меняется.
— Отчего так? — спросил я.
Мастер взял тонкую кисть и, не глядя на меня, сказал:
— Оттого, что всё живое не стоит на месте. Лицо человека — не доска и не медаль. В нём беспрестанно движется внутреннее.
После сего он ещё долго правил прозрачные тени, а мне думалось, что, может быть, самая большая тайна искусства не в сходстве, а в тихом движении жизни, кое не всякий глаз удержит.
1513 год, Рим. 5 декабря
Мы пребываем в Риме, где всё велико: храмы, лестницы, голоса, одежды, намерения. Но мастеру здесь порой тесно; он говорит, что в многолюдстве уму часто не хватает воздуха.
Сегодня я застал его за письмом. Он писал своею обычною манерою, справа налево, быстро и легко, как человек, давно дружный с собственною рукою. Потом свернул лист и запечатал.
Я спросил, что там.
Он отвечал с улыбкою:
— Ничего такого, о чём мир однажды бы сам не догадался.
— И всё же?
Тогда он сказал:
— Придут времена, когда люди будут передавать голос дальше, чем летит стрела; будут двигаться быстрее коня и станут искать себе крылья не только в мечтах.
Я дивился и спросил, не опасно ли сие.
Мастер помолчал.
— Всякая вещь, — сказал он наконец, — зависит от руки, в коей пребывает. Ножом режут хлеб и убивают. Вины нет в железе.
Потом прибавил уже веселее:
— А посему лучше учить сердце, чем спорить с будущим.
1516 год. На пути во Францию
Мы перешли горы. Мастер уже не так крепок, как прежде; правая его рука часто слабеет, и в пути он утомляется скорее. Но едва нам открылись снежные высоты и тёмные разломы в скалах, он велел остановиться.
Холод был резок, ветер пробирал до костей. Я просил его сесть в повозку, однако он взял лист и стал рисовать.
— Учитель, вы озябнете, — сказал я.
Он отвечал:
— Смотри лучше.
И указал на излом горы, где снег лёг по камню так стройно, будто сие было начертано циркулем.
— Вот тебе истинная архитектура, — молвил он. — Не та, которую мы выдумываем, а та, какую время совершает без шума.
Он рисовал долго, а после вложил лист мне в руки.
— Храни. Когда люди слишком много станут говорить о великих постройках, ты покажи им этот камень.
Слова были сказаны с улыбкою, и я сам невольно засмеялся, ибо только мой учитель мог в самой дикой горе отыскать такую простую и кроткую поучительность.
1519 год, Кло-Люсе. 23 апреля
Мастер ныне почти не встаёт. Дни его тише прежнего, но ум всё так же ясен и охотно переходит от воспоминаний к рисункам, от рисунков — к механике, от неё — к птицам и воде, словно для него всё сие и впрямь было частями одного великого листа.
Сегодня я читал ему. Он слушал внимательно, а потом позвал меня ближе.
— Франческо, — сказал он, — ты знаешь, что мне были дороги не только мои занятия, но и ты сам.
Я не отвечал, ибо почувствовал, что голос мне изменит.
Он сжал мою руку.
— Не печалься прежде времени. Я прожил жизнь любопытную.
Потом, после недолгого молчания, прибавил:
— Есть люди, кои думают, будто я искал тайну мира. Нет. Я лишь не хотел проходить мимо.
Мне показалось, что в этих словах заключено едва ли не всё, чему он меня учил.
1519 год, 2 мая. Последняя запись
На рассвете мастер отошёл.
Ночь перед тем была тихая. Окно оставили приотворённым, и в комнату входил свежий воздух с реки. Я сидел близ постели, а на столе лежали листы, перья, очки, небольшой ножик для правки пера и незаконченные заметки.
Под утро он открыл глаза, посмотрел в сторону окна и очень тихо сказал:
— Как прекрасно устроен свет.
То были последние слова, кои я расслышал ясно.
Когда всё кончилось, я долго не мог подняться. Потом закрыл ему глаза и приложился к его лбу. И вместо отчаяния почувствовал нечто иное — великую тишину, в коей не было мрака.
Комната понемногу светлела. На один из листов лёг косой луч солнца, и написанные им строки, всегда казавшиеся мне загадочными, вдруг стали похожи на бег маленькой живой воды.
Я понял тогда, что учитель оставил мне не только рисунки, книги и труды, но способ смотреть на мир.
И если кто-нибудь спросит меня, каким он был, я отвечу так:
Он был человеком, который дивился творению не уставая. И тем научил дивиться нас.
И мне думается: покуда есть око, умеющее видеть, мастер не совсем покинул нас.
