В комнате было тихо и прохладно. За окном Лос-Анджелес переливался огнями — яркий, близкий, но в эту секунду бесконечно далекий. На низком столике рядом с креслом стоял пустой стакан и стеклянная пепельница, в которой ни разу не было пепла.
— Мистер Джонсон, — сказала журналистка, — вы дали сотни интервью. Но я хочу спросить о том, о чём вы почти никогда не говорите.
Он кивнул. Большие руки лежали на подлокотниках. Костяшки пальцев были чуть сбиты — старые, давно зажившие травмы. Он машинально провёл большим пальцем по одной из них, будто проверяя, на месте ли она.
— Валяйте, — сказал он.
— О чём вы жалеете больше всего?
Вопрос повис в воздухе. Где-то за стеной прошуршала тележка уборщицы. Дуэйн долго молчал, глядя на пепельницу. Видел он не её.
Дверь дешёвой квартиры на Гавайях. Жёлтая бумажка с чёрной печатью. Замок. Их выселили. Мать стоит за спиной и тихо плачет. Ему четырнадцать, он выше её на голову и уже почти такой же широкий в плечах, как взрослый мужчина. Но он не может ей помочь. Он сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.
В тот вечер он дал себе слово: больше никогда. Никогда не будет так, чтобы их выгоняли. Чтобы у матери были такие глаза. Чтобы в кармане не было денег даже на еду.
— Люди думают, что я жалею о карьере в футболе, — сказал он наконец. — НФЛ. Травмы. Кто-то считает, что я не должен был заниматься рестлингом. Некоторые вспоминают фильмы, в которых я мог бы сыграть, но не получилось.
Он покачал головой.
— Нет.
Свет лампы падал ему на лицо сбоку, и от этого оно казалось старше. Под глазами лежали тени. Журналистка не перебивала.
Перед ним снова всплыло другое воспоминание.
Кабинет директора. Пятнадцать лет. Костяшки разбиты так, что кожа лопнула в двух местах. В углу сидит парень с бинтом на голове. Кто-то говорит: “Ещё один такой случай — и тебя выгонят”. Он смотрит в окно и молчит. Потому что если откроет рот, то начнёт орать прямо при директоре.
Он вышел тогда из школы и долго сидел один на ступеньках. Было холодно. Он помнил, как смотрел на свои руки и думал, что, наверное, вот такой он и есть. Проблема. Человек, от которого все ждут только неприятностей.
— Когда мне было пятнадцать, — сказал он тихо, — я думал, что либо сяду в тюрьму, либо сдохну раньше тридцати.
Журналистка подняла глаза.
Он невесело усмехнулся.
— Нет, правда. Я был злой. Всё время. Когда тебе кажется, что ты один во всём мире, злость очень удобная штука. Она хотя бы греет.
Он снова провёл пальцем по костяшкам.
Пенсильвания. Коридор школы. Запах мокрых курток, дешёвого дезодоранта и спортивного зала. Он заходит в учительский туалет, кто-то делает ему замечание. Он отвечает дерзко, как отвечал тогда всем. Это был главный человек в его жизни на том этапе. Тренер школьной футбольной команды Джоди Квик. Дуэйн сам не помнит, что заставило его на следующий день прийти на тренировку и впервые в жизни сказать: “Извините”. Он также не помнил, что ответил ему тренер. Помнил только крепкую ладонь на плече и странное чувство: будто его впервые по-настоящему кто-то заметил.
— Мне повезло, — после паузы сказал Дуэйн. — В моей жизни были люди, которые давали мне шанс, когда я его не заслуживал.
Он ненадолго замолчал.
— Один тренер. Пара друзей. Мама.
Последнее слово прозвучало чуть тише.
Перед глазами снова вспыхнуло.
Ночь. Шоссе. Свет фар. Мать идёт прямо по дороге, будто не видит машин. Он бежит за ней, хватает за руку, почти падает вместе с ней на гравий. Ладонь саднит от мелких камешков, врезавшихся в кожу, но он не разжимает пальцы. Потом сидит рядом на обочине, и она плачет, закрыв лицо ладонями, а он смотрит вперёд и не знает, что теперь делать.
Тогда ему было пятнадцать. Но в ту ночь что-то закончилось. После неё он уже никогда не чувствовал себя ребёнком.
Он глубоко вдохнул. Жилы на шее чуть напряглись.
— В те моменты, когда вам было особенно тяжело, кто был рядом? — спросила журналистка.
Дуэйн долго не отвечал.
— Я тогда думал, что никто, — медленно сказал он.
За окном мигнула реклама на соседнем здании. В комнате пахло деревом, кофе и озоном, как после недавнего дождя. Дождь всегда ассоциировался с Калгари. Травма и конец карьеры футболиста.
Он вспомнил крупные капли на ступеньках стадиона. Серое небо. Семь долларов в кармане. Он сидит, сгорбившись, не зная что делать дальше. Телефон-автомат, холодный на ощупь. И один звонок. Тогда ему казалось, что всё кончилось.
Он поднял глаза на журналистку.
— Хотя однажды отец забрал меня в тот момент, когда я думал, что никто мне не поможет.
Дуэйн сделал паузу.
— Его никогда не было рядом, когда я рос.
Посмотрел на свои руки. Медленно разжал пальцы. На ладонях остались белые отметины.
— Мой отец умер в январе двадцатого, — продолжил он.
В комнате снова стало тихо.
— За пару недель до этого мы снова поругались. По телефону. А потом он позвонил ещё раз. Я тогда посмотрел на экран и подумал: “Перезвоню позже. Я сейчас на игре у дочери”.
Он ненадолго закрыл глаза.
— И не взял трубку.
Журналистка чуть подалась вперёд, но ничего не сказала.
Лицо Дуэйна было обманчиво спокойно. Только пальцы снова медленно сжались на подлокотнике.
— Что бы я отдал за пять минут, — сказал он тихо. — Просто за пять минут.
Журналистка сидела неподвижно, даже не опуская ручку.
— Он умер через два дня, — сказал Дуэйн. — И с тех пор я всё думаю... что бы я отдал за пять минут разговора с ним. Обнять его. Сказать, что всё нормально. Что я не злюсь.
Он слабо усмехнулся.
— И услышать, что он тоже.
2
Интервью закончилось. Дом был пустой.
Жена уехала с детьми к родителям, и дом гудел своей обычной ночной жизнью: ровно шумел кондиционер, тикали часы в коридоре, где-то в кухне с тихим металлическим звуком остывал холодильник. Дуэйн сидел в гостиной перед холодным камином. В темноте его плечи казались ещё шире, а лицо старше.
На столике лежал старый телефон. Он нашёл его днём в дальнем ящике, среди старых чеков, проводов, батареек и детского рисунка: девочка нарисовала его огромным, а рядом кривыми буквами вывела: «мой папа самый сильный».
Телефон он зарядил ещё вечером.
Долго смотрел на экран.
January 2020
Rocky Johnson
Провёл большим пальцем по стеклу.
— Пять минут, — сказал в пустую комнату. — Всего пять.
В доме тихо скрипнула половица.
Он поднял голову.
Телефон завибрировал у него в руке.
Incoming call
Rocky Johnson
У Дуэйна пересохло во рту.
Несколько секунд он просто смотрел на экран. Потом нажал.
— Алло?
В трубке трещало, как на старой линии. Где-то далеко гудело. Потом он услышал знакомый голос — низкий, хрипловатый, с той самой ленцой, от которой у него в детстве всё внутри то замирало, то сжималось.
— Ну? — сказал отец. — Брать трубку научился. Уже неплохо.
Дуэйн зажмурился.
— Отец?
— А кто ещё, по-твоему?
Дыхание перехватило.
— Ты же умер.
— Да неужели? А я-то думаю, чего тут публика странная.
У Дуэйна дёрнулся рот, но тут же окаменел.
— Не шути.
— Без юмора можно сдохнуть дважды.
Дуэйн еще раз хотел улыбнуться, но вместо этого лишь крепче сжал телефон.
— Где ты был? — выдохнул он.
На том конце помолчали.
— О, сразу в печень, да? Даже “как дела” не будет?
— Где. Ты. Был.
В трубке что-то щёлкнуло.
— Ладно. Если хочешь серьёзно, валяй. Я думал, ты просто рад меня слышать.
Дуэйн открыл рот, чтобы взорваться по старой привычке, но вдруг замер.
— Тебя никогда не было рядом — почти спокойно сказал он.
— А вот тут ты не прав. Дерьмовый я был отец, спору нет. Но рядом — был. Помнишь Калгари?
Дуэйн закрыл глаза. Потом сказал тихо:
— Я тогда думал - всё, конец.
— Знаю. Голос был такой — будто тебе снова пятнадцать.
Дуэйн опустил голову.
— Я сказал: «Не справился».
— А я сказал: «Сиди там. Еду».
— Почему приехал?
Короткий смешок в трубке.
— Ну а как ты думаешь? Ты мой сын. Помню, продал какой то хлам, денег на дорогу у приятеля занял, прыгнул в свою развалюху - и за тобой.
— Я так и не сказал тебе спасибо за тот раз.
— Не стоил я того. Не был ни на одном твоём матче в институте.
Отец помолчал. Потом добавил:
— Но на самом первом — ещё в Майами, всё таки был.
— Как? Я тебя не видел!
— Верхний ряд. Серая кепка. Ты три раза посмотрел на трибуны. Не туда.
— Почему не подошёл?
Отец ответил не сразу.
— Струсил в тот момент. Стыдно было признаться сыну, что слежу за ним.
— А теперь что?
— Так умер я. Мёртвым бояться нечего.
Дуэйн провёл ладонью по лицу. В трубке снова что-то щёлкнуло.
— Ты не объяснял ничего. Никогда.
— Знаю.
— Ты появлялся, когда уже всё было к чёрту.
— Тоже знаю.
— И каждый раз делал вид, будто этого достаточно. Где ты был, когда нас выселили? Когда мать ревела? Когда я...
Голос у него сорвался. Он сжал челюсть.
На том конце долго молчали. Потом отец сказал уже без шутки:
— В Теннесси. В какой-то дыре. Пахал, как проклятый. Думал, — вытащу вас. Не срослось. Позвонили ночью. Я прилетел не сразу. Денег не было. Занял. Приехал и стоял снаружи, как идиот.
Дуэйн нахмурился.
— Что?
— У двери стоял. Слышал, как мать плачет. Тебя слышал. Ты там что-то по комнате швырял. А зайти не смог.
— Почему?
Отец хмыкнул, но невесело.
— Потому что выглядел как кусок дерьма, вот почему. Жил не пойми где. Рядом была не та женщина. Было стыдно. Выбирай любой вариант.
Дуэйн опустил голову.
— Лучше бы зашёл.
В трубке затрещало.
— Я тебя потом забрал, — сказал отец. — Криво вышло, как и всё по жизни. В тот вонючий мотель. Помнишь?
— Помню.
— Не умел я правильно, уж прости. Но по своему старался. Квика помнишь?
Дуэйн вздрогнул.
— А ты тут причём?
Отец кашлянул.
— После той драки мать звонила, я приехал. Сказал Джоди: «Присмотрись к парню, у него есть стержень. У меня с ним не выходит. Может, у тебя выйдет.”.
Телефон в руке Дуэйна дрогнул.
Отец продолжил.
— И директору вашему сказал: «Не конченый он. Вытянет». И тебя не выгнали.
— Почему не сказал мне?
— А о чём тут говорить? Сделал, что должен был.
Тишина повисла тяжёлая, но уже не пустая.
Отец заговорил снова:
— Помнишь, как мать выбежала на дорогу?
У Дуэйна всё внутри сжалось.
— Не надо.
— Надо.
— Я не хочу об этом.
— А я хочу. Хочу успеть хоть раз сказать то, что должен был при жизни.
Дуэйн молчал.
— Я видел, как ты за ней рванул, — сказал отец. — Я на секунду застыл. На одну чёртову секунду.
В трубке стало тихо, будто линию отключили. Потом отец продолжил.
— Мне много раз вбивали, какой я был крутой сукин сын на ринге. А я вот что тебе скажу. Самое крутое, что я видел в жизни, — как пятнадцатилетний пацан побежал за своей матерью, пока взрослый мужик подбирал сопли.
У Дуэйна задрожала челюсть.
— Пап...
— Нет. Дай договорить.
Треск в трубке стал громче. Будто ветер прошёл по проводам.
— Я гордился тобой.
После этих слов стало очень тихо. Дуэйн поправил воротник, будто ему не хватало воздуха.
Но вслух лишь горько сказал:
— Когда? Когда я стал чего-то стоить? Когда появились деньги? Когда пригласили в кино?
— Да заткнись ты со своими деньгами.
Голос отца вдруг стал жёстким.
— Я тобой ещё тогда гордился, когда ты был злой, потерянный и лез в драки со всем миром.
Он выдохнул.
— Когда тебя жизнь всё время мордой в асфальт била, а ты вставал и шел дальше. Я себе тогда боялся признаться, что ты крепче меня.
Дуэйн закрыл глаза.
— Почему ты никогда этого не говорил?
Отец хмыкнул.
— Не умею хвалить. Не научили. Думал, похвалю — размякнешь.
— Я бы не размяк.
— Теперь знаю.
Потом Дуэйн спросил совсем тихо:
— Ты меня любил?
На другом конце стало совсем тихо, как будто разговор и не начинался.
Потом отец сказал своим обычным голосом:
— Чёрт, ну а как ты думаешь?
В трубке снова что-то щёлкнуло. Голос стал дальше, будто его уносило.
— Сын. Время.
— Нет. Подожди.
— Не могу.
У Дуэйна дрожали руки.
— Я люблю тебя, пап.
Тишина.
Потом короткий выдох.
— Знаю.
Пауза.
— Скажи дочерям, что дед их любил.
— Скажу.
— И не пропускай больше звонки.
Связь оборвалась.
Дуэйн ещё сидел с телефоном у уха, будто не понял.
Потом медленно опустил руку.
На экране горело:
4:51
Он открыл список вызовов.
Там ничего не изменилось.
Только старый пропущенный звонок. Январь 2020.
Но в комнате держался слабый запах старого одеколона и табака. И кресло, казалось, хранило отпечаток, будто в нём недавно сидел кто-то большой и грузный.
Дуэйн открыл окно и вдохнул запах озона. Потом подошёл к камину и зажёг спичку. Огонь занялся не сразу — сначала тонкая струйка дыма, потом маленький язычок, потом ровное пламя.